Вручение Премии Terra Incognita на XXIX Московской Международной книжной выставке-ярмарке

medaliЦеремония награждения лауреатов Премии Terra Incognita состоялась в рамках работы Московской международной книжной выставки-ярмарки на ВДНХ — 8 сентября 2016 года в 16.00 на Главной сцене павильона № 75. Среди лауреатов нынешнего сезона – Чрезвычайный и Полномочный посол Республики Сербия в России Славенко Терзич, директор Института философии Российской Академии наук Андрей Смирнов, звезда оперной сцены Любовь Казарновская, главный редактор «Радио Книга» Егор Серов, писатель Ольга Славникова, писатель и философ Мария Понтоппидан (Дания), актер, скульптор и художник Марко Ауджелло (Италия), писатель Мохаммад-Казем Мазинани (Иран). (Источник)

Нам особенно приятно отметить, что среди лауреатов Премии в этом году оказалась Мария Понтоппидан, которой уже было посвящено две публикации на нашем сайте (1, 2). Почетный диплом премии Terra Incognita в номинации «Литература мира в России» был вручен датской писательнице за роман «Что за роза выросла из тьмы? Русские записки Роланда». Ниже приведены два небольших фрагмента (отрывки из дневника главного героя — молодого датчанина по имени Роланд, посетившего по воле автора Санкт-Петербург в 90-е годы прошлого века), дающие, как нам кажется, достаточно полное представление о философском и литературном значении данного произведения в современной европейской культуре и литературе, посвященной России.

Мне кажется, что существует связь между двумя древними мечтами — о величии и ничтожестве; между двумя устремлениями — к возвышению и самоуничтожению; между европейским атеистическим движением вверх, к просвещению, и русским христианским движением вниз, во тьму. Данные устремления вторгаются также в сферы друг друга: ведь Европа является носителем христианской культуры, а коммунистический строй в России основывается на просветительской традиции, не только уходящей корнями в западноевропейскую философию восемнадцатого века, но и берущей начало во времена древней Эллады, когда зародилась философия как наука.

Человек, находящийся внизу, во тьме, будучи смертным, пытается из зависти возвыситься до небес и, став богом, достичь вечной жизни, а бог из сострадания спускается вниз, во тьму, и чтобы стать человеком, идет навстречу смерти. Выглядит так, будто совместное движение вверх и вниз в итоге образует окружность — вращающийся круг, составляющие которого упорно пытаются изменить местоположение. Для наглядности можно представить себе метафизический диск инь-ян, насаженный на ось и вращающийся по кругу, так что черное и белое по очереди оказывается наверху.

Но верна ли эта картина? Во-первых, ни в Европе, ни в России между черным и белым, между сумеречными представлениями и просвещенными взглядами никакого равновесия не наблюдается. Они не уравновешивают друг друга, не образуют единой округлой формы — они преследуют и убегают, подобно дню и ночи в северных широтах. Они не желают держать друг друга под контролем или смириться с существованием противника: они жаждут встречи, независимо от того, движет ли ими ненависть или любовь — одно из двух. А когда они сталкиваются, все вокруг рушится — проливается кровь.

Это и произошло, когда Россия приняла в свое сердце идею просвещения — революция, гражданская война, план коммунистов по улучшению человечества посредством унижения каждой отдельной личности. Таковы были обстоятельства, при коих русская идея о жертвенности утратила невинность, ибо смыслом самоуничижения стало самовозвышение, а целью самоотдачи — самоудовлетворение.

Так выглядело столкновение двух непримиримых устремлений. Ведь идея о самоудовлетворении как наивысшей цели — идея европейская. В ходе этого столкновения пролилась кровь — кровь девственности, кровь, которой обливается сердце.

Прежде я думал о той кровавой стычке как следствии внутренней борьбы, происходящей в русской душе. Полагаю, можно сказать почти все то же самое о противоборстве между духом Европы и духом России. Отличие лишь в том, что в данном случае не происходит открытого столкновения между двумя крайностями, а сталкиваются два разных отношения к крайним противоположностям.

Русские любят крайности и отдаются им — ненависти и любви — без оглядки. Вся форма их существования зиждется на поклонении этим полярным силам. Они живут ими и, естественно, умирают из-за них. Они живут, чтобы умереть — так приходится их характеризовать. Европейцы не выносят крайностей: все существование европейца направлено на то, чтобы подчинить взаимоотрицающие полюса действительности, смягчить их или от них отречься — он стремится к абсолютной нейтральности и равновесию ровной души.

Однако европейцы не жаждут возвыситься над этим миром, как жители Восточной и Юго-Восточной Азии, и воспринимать все существующее в нем равноправным и равнодостойным, сами перестав быть его частью. Нет — европейцы жаждут остаться в этом мире и переделать его, и в этом заключается вторая причина того, почему образ крутящегося диска инь-ян, вращение которого увлекает изображенные символы одновременно вверх и вниз, не соответствует реальному положению. Ибо движение европейского духа в действительности не направлено вверх. Оно горизонтально. Европейцы стремятся преобразовать мир, а не возвыситься над ним. Европеец жаждет достичь уровня Бога, не перемещаясь в другой мир или новое состояние, но здесь и сейчас. Он пытается убедить себя, что смерть не властвует над человеком, не является непреодолимым обстоятельством — это всего лишь детская болезнь. Нечто, что можно перенести. То же самое касается отношения к природе и детским представлениям об ином мире, где властелином является не человек — всему непостижимому, что так любят русские.

Размышляя о происходящем, я представил себе следующий образ: словно две этих культуры, европейская и русская, возведены на краю пропасти — каждая на своем. Их разделяет огромная расселина, доходящая до самой лавы в недрах земли. Русского человека пропасть манит, его привлекает ее глубина и тьма, ее жар и всесокрушающий огненный поток на самом дне, и он живет, чтобы туда броситься. Европеец эту пропасть ненавидит, как ненавидит свою к ней ненависть. Он вообще не хочет иметь к ней отношения. Ему хочется, чтобы ее вовсе не было, а он не жил на ее краю. Он мечтает о том, чтобы заполнить ее землей. С этой целью он разрушает на своей стороне горы, чтобы выровнять весь рельеф, избавиться от высот и глубин. Когда же русский бросается в пропасть — он, наоборот, забирается на самую высокую вершину на своей стороне, чтобы падение длилось как можно дольше.

Между тем, пока бесконечный проект по засыпанию пропасти еще не закончен, европеец растягивает над ней сетку: если он споткнется, то упадет на нее и будет в безопасности лежать между небом и землей, недоступный для них обоих. Ясно, что более противоположных устремлений просто не может быть. Русский, прыгнувший с вершины и попавший в сеть, растянутую европейцем, будет чувствовать огромное неудовлетворение. Его существование потеряет всякий смысл. Наверняка он не может представить себе ничего хуже, чем висеть там, видя пропасть, но не имея возможности достичь ее недр. Существование в лимбе будет для него более мучительным, чем пребывание в аду, от которого его избавили. Европейца, наоборот, охватит ужас, если он споткнется там, где не растянута сетка, и ему придется падать с широко открытыми глазами и лицезреть тот огненный поток, в который он приземлится по окончанию долгого падения. Он будет чувствовать себя оскорбленным и оскверненным такой смертью. Он воспримет ее как поражение, как событие, отвратительное с эстетической точки зрения, ибо жаждет равновесия и гармонии. Он хочет ощутить переплетения сети и неизменные легкие покачивания ее хватки.

Я не знаю, что это за пропасть и почему она разверзлась именно между нашими двумя культурами. Но она сформировала наш образ жизни и мечты, к которым стремятся на разных ее краях. Кажется, будто они не отражения, а фотонегатив друг друга — там, где одно белое, другое — черное. Однако рисунок один: европейцы проповедуют самовозвышение и достигают его, калеча себя, как Франкенштейн, который хотел создать сверхчеловека, совершая нечеловеческие поступки, — русские же хотят посредством самоотречения спасти мир; помочь человечеству, навредив себе.

Стремление европейцев соединить и смягчить крайности на первый взгляд предельно отличается от тяготения русских к крайним точкам любой противофазы. На самом деле оно представляет собой воплощенную борьбу с этими крайностями, ведущуюся на краю пропасти. И если в прыжке русских можно усмотреть некий триумф отчаяния, то в основе стремления европейцев покорить с триумфом весь мир посредством сотканной в муках сети также лежит отчаяние.

В мире нет другой культуры, которая в той же мере старалась бы установить контроль надо всем окружающим, везде навести порядок: ООН, демократия, этика предприятий, индустриализация, персональный номер гражданской регистрации, таблетки от головной боли. Что еще могло заставить европейцев искать умеренности и подстраховки, если не тяга к чему-то в той же степени неумеренному, как русское самоотречение?

Весьма похоже, что оба этих существования, движимых отчаянием на краю пропасти, свидетельствуют о болезненном состоянии. По моим представлениям, в этой схеме все же присутствует доля истины. Кажется, будто движущей силой в обоих случаях выступает тоска — тоска по чему-то, что не может быть ясно выражено ни в их устремлениях, ни в их мечтах, но само по себе прекрасно и чисто. Что же это? Я не знаю. Однако в прямой противоположности, присутствующей в обеих мечтах — движении вверх и вниз, — угадывается возможность обретения гармонии, установления отношений, не основанных на отчаянии. Но отношений между кем и кем?

Существует ли вероятность, что Европа и Россия станут друг для друга источником освобождающего вдохновения? Не предчувствие ли этой вероятности заставило Россию в двадцатом веке пойти наперекор своей природе и, распахнув объятия, впустить к себе в сердце холодный европейский дух? Сердце самой Европы холодно, будто мертвое. Его можно даже не разглядеть. Ведь она в течение многих столетий не раскрывала объятий навстречу страсти и сердечности — а если бы раскрыла сейчас? Что бы это означало? Я не знаю.

Кажется, что сущность каждой из сторон проступает под влиянием любви, которая представляется им невозможной. Словно все то напряжение, которое обуздывает и создает их, придавая своеобразие, приводится в движение мечтой о любви и сдерживается невозможностью ее осуществления. Речь идет о той пропасти, возле которой и на которой они живут. Но откуда она появилась и почему пронизывает все их существование? Возможно, когда-то разбушевалась ужасная буря, раздался самый страшный в мире гром, сверкнула гигантская молния, попав прямо между ними и обратив весь их мир в огромную трещину, открывшую недра бездны, которая после ослепительной вспышки молнии погрузилась в кромешную тьму, выпустившую на поверхность отчаяние. Бездонная пропасть притягивает к себе обе культуры. Я могу разглядеть ее тьму и исходящее оттуда отчаяние. Но не знаю, что ее создало. Я могу также узреть отблеск света, присутствующий в мечте и тоске живущих по обоим берегам. Но не знаю, откуда он. Я не понимаю, почему или каким образом эти две культуры оказались так глубоко связаны между собой.

Достоевский нарисовал образ России, сравнив ее с Европой и обратив внимание на все мучительное в их взаимоотношениях, берущее среди прочего свое начало в европейском стремлении к самоутверждению и русском стремлении к самоподчинению. Однако он также говорил о своей любви к Западу и писал, что судьбы России и Европы переплетены, и ничто не может их разъединить. В этом суждении содержится идея о всеобщем избавлении. Но я не думаю, что любовь, которая ими движет, является любовью к другому народу, или что их желания могут быть удовлетворены посредством друг друга. (Я также не думаю, что именно это имел в виду Достоевский).

Но может быть, каждой из сторон станет легче нести груз тоски, если они будут учиться друг у друга? Не знаю, что за смысл я вкладываю в эту мысль, не знаю, куда она ведет. Просто складывается впечатление, будто все вместе образует некий узор… Или будто его можно составить, если правильно расположить фигуры — словно это фигуры одной и той же игры: те, что лежат большой грудой здесь, и те, что лежат большой грудой на западе.

<…>

…Когда я приехал в Россию, пламя русской страсти было для меня сокрыто, подобно лаве, спрятанной в недрах земли под слоем чернозема. Оно оказалось скрыто для меня вдвойне, поскольку меня окутывала тьма моего собственного незнания, а пламя укрылось в глубине кромешной мглы русской ночи.

Этот свет открылся в горящем взоре русского народа, став для меня зовом, пробудившим и зажегшим во мне что-то, изменившее меня навсегда. Однако я стал
в бóльшей степени самим собой. Мне нужно вернуться домой и посмотреть в глаза моему народу — неважно, обожжет ли меня при этом боль или восторг. Теперь, когда мое сердце начинает пробуждаться, покоя я уже не найду.

Но мне он и не нужен. Я заглянул во тьму и увидел там вещи, о существовании которых и не подозревал. Однако во встретившихся мне темных взглядах я не нашел цели своих устремлений. Я обнаружил только страсть, которая может стать или была моей. Впервые заглянув в них, я встретился с неизвестностью, тронувшей меня до глубины души, словно я открыл себя с незнакомой стороны, обнаружил сокровищницу в собственном подвале. Они не дают мне ответа и сами ответом не являются. Они спрашивают, так же как задает вопрос мое сердце. Они научили меня задавать вопросы, используя для выражения новый язык — язык, чье звучание и богатство дают мне надежду на то, что в нем могут обнаружиться слова, составив которые, можно будет получить ответ на мой вопрос. Моя жизнь от увиденного стала сложнее, как взрослая жизнь сложнее жизни ребенка. Она огромна — как океан по сравнению с прудом. Да, я стал взрослым.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *